Животворящий дух творчества поэта

Народный поэт КБР и КЧР Руслан  Ацканов, руководитель книжного издательства «Эльбрус», в 1994 году удостоен звания лауреата Государственной премии КБР в области литературы и искусства. Руслан Ацканов родился в 1949 году в селении Ерокко Лескенского района. В 1972 году окончил филологический факультет КБГУ. Преподавал русский язык и литературу в средней школе селения Анзорей. Работал в министерстве культуры республики, проявил себя в журналистике. Руслан Ацканов – член Союза писателей СССР (РФ). С 1980 года работает в издательстве «Эльбрус».
Ацканов – автор нескольких сборников стихов, сонетов, новелл, рассказов, поэм. Его книги выходили в издательствах «Эльбрус» (Нальчик), «Современник» (Москва). Произведения Ацканова включены в состав коллективных сборников, вышедших в Польше, Болгарии, Чехословакии, Венгрии, Сирии. Особую нишу в творчестве поэта занимают девять кавказских поэм М.Ю. Лермонтова, переложенных на адыгский язык в неповторимой гармонии слога.
Старая сентенция: «Прежде чем запеть, поэт внемлет гласу Неба» донельзя ясно передаёт выразительную мелодию ацкановской лирики. Нет, это не патетика жанра. Стихи Руслана – вещее дыхание адыгского фольклора, его животворящий дух.
В канун 70-летнего юбилея поэта мы попытались заглянуть в зазеркалье лаконичных формулировок, в обитель таинства его творческой мастерской.
– Руслан, признаюсь, нечасто приходится вступать в диалог с провидческим собеседником, поэтому позвольте оставить за вами право определения курса: к истокам или от?
– Пожалуй, последовательность – надёжный поводырь и верный спутник. Логичнее будет от истоков. Именно там, на мой взгляд, закладывается архитектоника человеческой судьбы. Лескенское ущелье – колыбель моего (не только физического) начала, оно доброе пристанище и квинтэссенция сокровеннейших помыслов. Село Ерокко, крошечное, уютное гнездовье, казалось пульсом всего сущего, кладезью непрожитых щедрот. Нередко теперь меня осеняют причудливые образы того далёкого далека. Эпизоды незабываемой коллективной выручки между подворьями… Если кто-либо из земляков возводил саманное жилище, ребятня резвой гурьбой теснилась около тружеников. Мы весело и дружно взбалтывали, месили, мяли безбрежное глиняное «тесто». Готовое месиво таскали на пузах формовщикам. И какова же была эта награда – детское осознание собственной значимости и причастности к большому делу – когда, принимая заготовку под кирпич, взрослый приободрял нас то улыбкой, то междометным посылом. 
Благостный привкус нехитрой снеди тех мимолётных обедов по сей день будоражит моё, увы, непоправимо повзрослевшее нёбо. Возможно, происходило это оттого, что всё – и труд, и ломоть хлеба  делилось поровну. Возможно, такой была маленькая галактика, сформировавшая моё мировосприятие. Там было много солнца… Там совсем не было зависти. 
– Но там и обитало детство. Неужели не было поры вихрастого задора и мальчишеских проказ?
– У кого-то и было, вероятно… Но моё  календарное детство некоторым образом хранило печать недетского обличья. В пять-шесть лет я отвечал за выполнение мелких обязанностей быта, мне вменялась некая ответственность. В одном из ранних стихотворений передано содержательно-понятийное свойство той поры: «Плетень мы ставили с отцом,/ и мнилось, что меня лишили детства» (подстрочный перевод).
Безвременьем томящейся детской беспечности здесь выступает образ хворостины, которую мальчик, скрепя сердце, протягивает отцу. Ах, как хотелось оседлать эту грациозно-гибкую лошадку и унестись вскачь! Но, проявляя недетскую волю, малыш уступает «иноходца» ради грядущего плетня. Это моё детство… 
В то же время в стихах нет ни дыхания упрёка, ни нытья укора. И, кто знает, будучи родом из другого мира, моя зрелость не изведала бы столь необходимой ныне эмоциональной насыщенности. 
– Каким же образом вам удалось нащупать струну «столь необходимого»? Поведайте, с чем вы пришли в слово?
– Ни с чем особенным, хотя всё особенное кроется в непреходящей простоте фольклорных сказаний. Я рано причастился к неповторимому духу адыгских преданий из уст стариков. Картина из былого: старики собираются на завалинке. Я сную рядом или, притулившись бочком, вслушиваюсь, впитывая каждое слово! Такое косвенное присутствие сродни общению поколений. Старики – синдики моих фантастических открытий. Об этом из ранних стихов: «Во дворе старики беседуют,/ толкуют быль и небыль./ И не томит зубная боль,/я трусость презираю вновь…» (подстрочный перевод).
Было и смешливо-милое. С увесистым фолиантом «Нарты» я, щупленький мальчуган, носился, как с писаной торбой. Со стороны выглядело довольно комично, потому как от тяжести меня слегка кренило. Зато по ночам кладу этот талисман в изголовье. Вероятно, по этой причине в снах я часто уходил в нартские походы, беседовал с античными богатырями, а то и гарцевал на лихом скакуне стремя в стремя с витязями. Да, сон – счастливый художник, а фольклор – купель поэзии. 
– Кем был тот первый, кому вы открыли, как принято называть, «свой невоспитанный стих»? 
– Парадоксально, но им стал талантливый инженер, а по родству – мой дядя. Кстати, он видел во мне преемника и, приезжая в Ерокко, подолгу общался со мной, прививая (так ему мнилось) техническое мышление. Мы расставались, непонятые друг другом. Дядя, по всей вероятности, предчувствовал неизбежный фиаско, я в свою очередь терпел моральный дискомфорт от собственной неискренности. Однажды я поддался провокации, и откровение состоялось. Пришлось извлечь на свет божий моё подматрасное сокровище. Дядя прочитал и промолвил: «Глянь-ка, а ты и впрямь выбрал себе путь-дорогу. Что ж, ценю! Рад. Знаешь, я тоже тебя порадую. Скоро…»
Стоит ли рассказывать, с каким нетерпением любопытного сердца я ждал. Считал дни его предполагаемых приездов. Терялся в иллюзорных догадках о предмете сюрприза. Явью мерещился воображаемый велосипед – предел мальчишеских мечтаний! Но дар превзошёл все мыслимые ожидания. Однажды он явился и, увлекая меня за ворота, приговаривал: «Прими подарок…»  Вдвоём мы прошлись до околицы. А там, на холмистом гребне, – ласковее сна – манил и рокотал ни с чем несравнимый красавец… флюгер! Как мерно и волнующе он выводил свои, как мне казалось, хореографические пируэты! И как сказочно я погружался в непостижимое пространство его песни… Довольный дядя молвил с улыбкой: «Поэту должно… чуять не только порыв, но и неуловимое веяние эфира. Вот так-то оно!».
Столько воды с той поры утекло, а мне всё чудится: «Вот так-то оно!».
Спустя много лет случилась поэма «Пшэм хэт унэ» ( «Дом в облаках»), где душа снова взметнулась в тихом промельке волшебного флюгера. 
– Впоследствии, должно быть, приходилось выносить стихи на суд не инженера, а поэта?
– Непременно. Когда моих стихов прибавилось, я собрался в Нальчик. Даже родителей удалось убедить. Но преткновение заключалось в элементарном: к кому?! Пролистывал школьную хрестоматию, сравнивал портреты и выбрал по наитию: открытое чело и ясный взор Адама Шогенцукова приветственно зазывали. Я поехал. Со стихами, с платой – за проезд и за… вожделенный пломбир. Адам тогда был главным редактором журнала «Iуащхьэмахуэ», но в редакции его не оказалось. Пришлось набраться духа и заявиться к нему в дом (моё упорство было обусловлено нерешительностью второй попытки; я трудно зрел). Шогенцуков встретил меня на редкость радушно. Взял стихи, более того, два из них опубликовал на страницах «Iуащхьэмахуэ». Не спрашивайте, насколько я был воодушевлён! 
– Расскажите, что было за этим? 
– Затем я нанёс визит Зуберу Тхагазитову. Через некоторое время пожаловал и к Зауру Налоеву…
– И они одобрили ваше тяготение к художественному слову? 
– Не только одобрили. Во многих начинаниях они проявили себя моей настоящей опорой. С годами я почувствовал в Зубере надёжное плечо старшего брата. Заур оставался моим наставником всю жизнь. 
– Получив школьный аттестат зрелости, вы знали свою стезю. Что же повлияло на географию вуза? 
– Собрался было в Литературный институт им. Горького и… не доехал. Вы правильно обозначили, решающим перевесом выступил родной адыгский язык. Таким образом, оказавшись в КБГУ, мне не пришлось ни разу пожалеть: помимо незаурядных педагогов, я приобрёл потрясающе яркий калейдоскоп друзей. В КБГУ  подружился с Борисом Утижевым, Мухамедом Хафицэ, Ауесом Абдоковым, Заурбием Хаховым и другими уникальными сверстниками. Им я обязан многим. Многое от них я перенял, определяя мерило нравственности и этики. Благодаря им стал тем, кто есть. Мои друзья могли наставлять, могли поучать по праву старшего или явить  собственный пример. А время-то какое было! Помимо университетской стенгазеты, активно готовили литературные полосы республиканских периодических изданий, выходили в эфир, полемизировали в телепередачах. Впоследствии, когда Мухамед Хафицэ стал редактором «Университетской жизни», наши публикации заполонили и её страницы. Из такой органичной пестряди выткалась неподдельная путёвка в уверенное будущее. 
– Вы прослыли «чрезвычайно щепетильным другом», судя из вышесказанного, у вас есть надёжные друзья…
– Друзей у меня не так много. Да и само понятие «много друзей» звучит неестественно. Здесь я перефразирую: у меня много крепкой дружбы с немногими настоящими друзьями.  Друг в моём понимании – нечто кристально-незапятнанное, не подлежащее внутренним сомнениям. В одном из стихов я пишу: «Ныбжьэгъур уи гъусэу ныбжь зыдзырщ», в переводе – «друг – это тот, кто бросает свою тень рядом к твоей». Согласитесь, здесь сказывается и мудрость неопровержимого кода адыгской лингвистики. Это не банальное совпадение. «Ныбжь» (тень) + «гъу» (со…). Приём исключающий каламбур…
Мои давнишние друзья – Джабраил Хаупа и Заур Тутов, которых знал, будучи школяром. Могу сегодня поставить их вровень с поздними друзьями. С годами я узнал Заурбека Бгажнокова и Руслана Цримова. Нас роднит единомыслие в отношении многих явлений бытия, логики жизни. Это крайне важно. 
– Коли речь зашла о дружбе, является ли гендерная принадлежность препятствием в дружбе?  
– Скажу без лукавства: женщину надлежит почитать с благоговением. Поверьте, это не для красноречия. 
– Здесь недосказанность… Но вернёмся к литературе, в которую вы пришли в 70-е. Литературная нива  той поры и дня сегодняшнего – ваша сравнительная оценка?
– В 70-е годы государство и общество проявляли к литературе не только познавательный интерес, но и серьёзную заботу. Художественное слово было потребностью духа. Талант возносился на должную высоту. Художественное братство кормилось не баснями, как тот соловей, а плодами творческого труда. Союз писателей проводил колоссальную работу по привлечению в свои ряды начинающих одарённых литераторов. Молодым оказывалась материальная поддержка.
Видите ли, все зижделось на приоритетных принципах государственного устройства, литература народов СССР наряду с русской литературой несла миссионерские лавры духовно-нравственных ценностей. Пристальное внимание уделялось переводам на русский и другие языки, что в свою очередь способствовало взаимообогащению культур через пропаганду лучших образцов национальных литератур.
Нынешний литератор, уповающий на собственные возможности, вынужден прибегнуть к самиздату. Вот и посудите… 
– В сонме разноречивых суждений о нашей литературе нередко звучит констатация её застойного штиля. Ваше мнение?
– Окололитературные кривотолки и судачество людям свойственны. Скажите, каким образом можно разглагольствовать о том, что не прочитано тобой?! Разве что в порядке поддержания полусветской беседы… Шедевры не родятся ежедневно. И важно не количество новинок, а глубина новизны творения.
В современной адыгской литературе наблюдается отрадное явление – некая здоровая самобытная поросль. Я от души приветствую эту тенденцию.
– Мне приходилось штудировать аналитические труды профессора Н. Шогенцуковой по исследованию вашей поэзии. Любопытный штрих – сопоставление стихового образа неизбежной смерти с неизжитой жаждой жизни. В противостоянии этих двух концептов насыщается образ пронизывающего жизнелюбия. Возможно ли зарифмовать подобное?
– Нина Адамовна – проницательный исследователь. Она обладает удивительной способностью «расколдовать» ворожбу моего слога и с филигранным изяществом выпростать потайной нерв песенной тоски. А что есть жизнь? Кто бы ответил! Бесконечная трансформация души в лабиринтах Вселенной… Мир непознаваем? А непознанное завораживает. Душа творит в мирах. В подобном творении – бытие. 
– А быт? Какие они, ваши будни?
– До банального милые. Занимаюсь любимым делом, забочусь о ближних, радуюсь потомству. Семья – мой верный оплот. Счастлив друзьями. 
– Когда и где вас посещает Муза? 
– Под открытым небом, когда брожу. Парк, тихие и не совсем тихие улицы. По-разному… Бумага на письменном столе – финальный атрибут, на ней я пожинаю взращённое. 
– Поэт несёт в себе бремя трагизма мироустройства. Каково ему с ношей?
– Своей ношей и слово своё. Отдаёт слову. Отпускает в стих. Благодать подобного спасения дарована только поэту, ибо он в своём «болении чужой болью» горько одинок в собственной, никому неведомой безумной боли. Не каждый чувствует поэзию, равно как и поэта. 
Однако покуда в миру хоть одна-единственная душа пребывает в поисках одинокой песенной свирели, так и поэту, хранителю искомого, будет отпущено слово. 
– Сотни стихов, несколько поэм, около 300 сонетов, рассказы, новеллы, лермонтовские кавказские поэмы, переложенные на адыгский, – в таком жанровом многоголосье вы вступаете в галантный юбилей. Поверьте в чудо: на пороге – посул заветного желания... 
– Мне бы подорожную… к моей излучине…

Асият Кармова
Поделиться:

Свежие номера газет КБП


17.08.2019
15.08.2019
14.08.2019
10.08.2019